Пособие Коровиной Л.В.

Unit 1

The European Union

Pre-reading questions

What is the situation like in the EU now?

What do you think expects the EU in the future?

Task 1. Translate the following text into Russian

Europe on the rack

Why the euro is breaking the European dream

THE longer the euro area’s debt crisis drags on, the more it resembles an instrument of economic torture. Like the medieval rack, every turn of the crisis tears Europe further apart. This week Cyprus announced it would seek a bail-out. Spain formally asked for money to recapitalise its banks. The Greek limb is close to being ripped off. How long can the Italian one hold?

Monetary union was meant to be a blessing. The euro’s founders dreamed that it would end chronic and divisive currency crises, promote growth and multiply Europe’s economic power. After the creation of the single market, the euro was the next step toward political union.

For decades European integration worked. Through trade and regional aid, poorer members joining the club quickly started catching up with rich ones. But the euro has now set the “convergence machine” in reverse. Parts of southern Europe are in depression and must pay high interest rates, while Germany enjoys record low borrowing costs. The debtors plead for mercy, but the creditors think they must suffer for their sins.

Now, after first blaming speculators, then profligate states, then, more broadly Europe’s lack of competitiveness, the cardinals of monetary union have belatedly come to understand that the main problem is the euro itself. A new report by a group of prominent economists—sponsored by Jacques Delors, the former president of the European Commission, and Helmut Schmidt, the former German chancellor—describes in telling detail how the euro is destroying itself.

Start with the European Central Bank’s “one size fits all” interest rate, which the report’s leading author, Henrik Enderlein of the Hertie School of Governance in Berlin, relabels a “one size fits none” rate. Differences in inflation are magnified: in countries with higher-than-average inflation (eg, Italy), the real interest is too low, fuelling more inflation; the opposite is true in countries where inflation is low (eg, Germany). Another problem is that the single market is far from complete, so that competition does not even out price differences across the EU. The market in services, which represents the biggest share of economic output, is still fragmented. Moreover, European workers are less likely to move in search of jobs than, say, American ones. A further curse is that countries of the euro zone do not independently control their own money. Because each lacks its own central bank to act as a lender of last resort, troubled countries can more easily be pushed into default as markets panic. Lastly, cross-border financial integration has spread far enough to channel contagion from one country to another, but not so far as to break the cycle of weak banks and weak sovereigns bringing each other down.

These shortcomings have now become painfully familiar. Some of them were known when the euro was created. Mr Delors himself, in a seminal report of 1989 launching the process of monetary union, warned about the dangers of economic imbalances and the risk that states could be shut out of bond markets. Yet the dangers were for the most part ignored, or reckoned to be manageable through fiscal rules and the promise of economic convergence. Those who saw trouble in store thought a crisis would provide the impulse for greater integration in future.

What the euro’s disciples underestimated, however, is how abruptly and severely the crisis would fall upon the euro zone. It is overwhelming leaders. One reason is that the crisis is also fraying Europe’s politics. The hope of forging a common European identity has given way to greater national assertiveness, even chauvinism. Anti-immigrant and anti-EU parties are gathering strength. Greece has seen the sharp rise of parties of the far left and far right. Some Greeks depict German leaders as Nazis. Many Germans regard Greeks as lazy cheats.

Horror fiction

Any fair reckoning of the euro must therefore judge it to have been a failure. For noble reasons, perhaps, the euro’s founding fathers created a federal currency before creating a federal state to back it. Like Victor Frankenstein, they defied nature and created a monster. Part of the horror story is that the cost of returning to national currencies is greater than keeping the euro. And there were only modest hopes that the European summit in Brussels this week, held as The Economist went to press, would find a way of fixing its many flaws.

Economic logic dictates that the euro zone must become more federal, sharing banking risks and issuing debt jointly. Political reality, however, works against this. European treasuries are still national, as is politics. For creditor nations, “more Europe” could come to mean paying the debts of unworthy foreigners; for debtors, it could mean having foreigners intruding ever deeper into their affairs.

The breakdown of the Franco-German partnership, for the moment, makes a solution even more elusive. France’s new president, François Hollande, wants joint Eurobonds and the use of euro-zone rescue funds to recapitalise banks. Angela Merkel, Germany’s chancellor, says there can be no mutualisation of liabilities, at least until there is strong central control of national budgets and big banks.

Europe’s most senior officials presented a compromise before this week’s summit, whereby financial, economic and political union would move in parallel. Their paper breaks a taboo but is vague, with no timetable or sequence of steps. It proposes drawing up a clearer plan—perhaps the successor to Mr Delors’s 1989 report—in December. Can the euro zone survive the rack for that long? Perhaps the pain will be such that citizens and leaders will look to integration for relief. The danger is that, if the torture goes on, the European project will expire first.


from the print edition | Europe

Comprehension questions

What are the shortcomings of the euro-zone?

In what way should the euro-zone be changed?


lender of last resort

кредитор последней инстанции


распространение кризисных явлений в одной стране на другие страны


взаимная ответственность по долговым обязательствам

Task 2. Translate the following text into Russian

The future of the European Union

The choice

A limited version of federalism is a less miserable solution than the break-up of the euro

WHAT will become of the European Union? One road leads to the full break-up of the euro, with all its economic and political repercussions. The other involves an unprecedented transfer of wealth across Europe’s borders and, in return, a corresponding surrender of sovereignty. Separate or superstate: those seem to be the alternatives now.

For two crisis-plagued years Europe’s leaders have run away from this choice. They say that they want to keep the euro intact—except, perhaps, for Greece. But northern European creditors, led by Germany, will not pay out enough to assure the euro’s survival, and southern European debtors increasingly resent foreigners telling them how to run their lives.

This has become a test of over 60 years of European integration. Only if Europeans share a sense of common purpose will a grand deal to save the single currency be seen as legitimate. Only if it is legitimate can it last. Most of all, it is a test of Germany. Chancellor Angela Merkel maintains that the threat of the euro’s failure is needed to keep wayward governments on the path of reform. But German brinkmanship is corroding the belief that the euro has a future, which raises the cost of a rescue and hastens the very collapse she says she wants to avoid. Ultimately, Europe’s choice will be made in Berlin.

Last summer this newspaper argued that to break the euro zone’s downward spiral required banks to be recapitalised, the European Central Bank (ECB) to stand behind solvent countries with unlimited support, and the curbing of the Teutonic obsession with austerity. Unfortunately, successive European rescue plans fell short and, though the ECB bought temporary relief by supplying banks with cheap, long-term cash in December and February, the crisis has festered and deepened.

In recent months we have concluded that, whether or not Greece stays in the euro, a rescue demands more. If it is to banish the spectre of a full break-up, the euro zone must draw on its joint resources by collectively standing behind its big banks and by issuing Eurobonds to share the burden of its debt. We set out the scheme’s nuts and bolts below. It is unashamedly technocratic and limited, designed not to create the full superstate that critics (and we) fear. But it is plainly a move towards federalism—something that troubles many Europeans. It is a gamble, but time is running short. Rumours of bank runs around Europe’s periphery have put savers and investors on alert. The euro zone needs a plan.

Goodbye to all that

Is the euro really worth saving? Even the single currency’s diehard backers now acknowledge that it was put together badly and run worse. Greece should never have been let in. France and Germany rode a coach and horses through the rules designed to prevent government borrowing getting out of hand. The high priests of euro-orthodoxy failed to grasp that, though Ireland and Spain kept to the euro’s fiscal rules, they were vulnerable to a property bust or that Portugal and Italy were trapped by slow growth and declining competitiveness.

A break-up, many argue, would allow individual countries to restore control over monetary policy. A cheaper currency would help match wages with workers’ productivity, for a while at least. Advocates of a break-up imagine an amicable split. Each government would decree that all domestic contracts—deposits and loans, prices and pay—should switch into a new currency. To prevent runs, banks, especially in weak economies, would shut over a weekend or limit withdrawals. To stop capital flight, governments would impose controls.

All good, except that the people who believe that countries would be better off without the euro gloss over the huge cost of getting there. Even if this break-up were somehow executed flawlessly, banks and firms across the continent would topple because their domestic and foreign assets and liabilities would no longer match. A cascade of defaults and lawsuits would follow. Governments that run deficits would be forced to cut spending brutally or print cash.

And that is the optimistic scenario. More likely, a break-up would take place amid plunging global share prices, a flight to quality, runs on banks, and a collapse in output. Devaluation in weak economies and currency appreciation in strong ones would devastate rich-country producers. Capital controls are illegal in the EU and the break-up of the euro is outside the law, so the whole union would be cast into legal limbo. Some rich countries might take advantage of that to protect their producers by suspending the single market; they might try to deter economic migrants by restricting freedom of movement. Practically speaking, without the movement of goods, people or capital, little of the EU would remain.

The heirs of Schuman and Monnet would struggle to restore the Europe of 27 when it had been the cause of such mayhem—even if a euro-rump of strong countries emerged. Collapse would be a gift to anti-EU, anti-globalisation populists, like France’s Marine Le Pen. There would be so many people to blame: Eurocrats, financiers, intransigent Germans, feckless Mediterraneans, foreigners of all kinds. As national politics turned ugly, European co-operation would break down. That is why this newspaper thinks willingly abandoning the euro is reckless. A rescue is preferable to a break-up.

A problem shared

But not just any rescue. Too much of the debate over how to save the euro puts the emphasis merely on a plan for growth. That would help, because growth makes debt more manageable and banks healthier. Mrs Merkel should have been more accommodating on this. But any realistic stimulus would be too modest to stem the crisis. The ECB could and should cut rates and begin quantitative easing, but official funds for investment are limited. More ambitious ways of boosting growth, such as the completion of a single European market for services, are sadly not even on the table.

In any case, the euro zone’s troubles run too deep. Banks and their governments are propping each other up like Friday-night drunks. The ECB’s support for the banks cannot prevent the weak economies of Spain, Portugal, Italy and Ireland from enfeebling their banks and governments. For as long as bond yields are high and growth is poor, sovereigns will face doubt about their capacity to service their debt and banks will see loans go bad. Yet that same uncertainty pushes up sovereign yields and stops bank lending, further inhibiting growth. Fear that the state might have to deal with a banking collapse makes government bonds riskier. Fear that the state could not cope makes a banking collapse more likely.

That is why we have reluctantly concluded that the nations in the euro zone must share their burdens. The logic is straightforward. The euro zone’s problem is not the debt’s size, but its fragmented structure. Taken as a whole, the stock of euro-zone public debt is 87% of GDP, compared with over 100% in America. Similarly, the banks are not too big for the continent as a whole, just for individual governments. To survive, Europe has to become more federal: the debate is how much more.

What’s German for demoi?

A lot, according to some gung-ho federalists. For people like Germany’s finance minister, Wolfgang Schäuble, the single currency was always a leg on the journey towards a fully integrated Europe. In exchange for paying up, they want to harmonise taxes and centralise political power with, say, an elected European Commission and new powers for the European Parliament. Voters will be scared into grudging acquiescence precisely because a euro collapse is so terrifying. In time, the new institutions will gain legitimacy because they will work and Europeans will begin to feel prosperous again.

Yet to see the euro crisis as a chance to federalise the EU would be to misread people’s appetite for integration. The wartime generation that saw the EU as a bulwark against strife is fading. For most Europeans, the outcome of the EU’s most ambitious project, the euro, feels like misery. And there is no evidence that voters feel close to the EU. The Lisbon treaty and its precursor, the EU’s aborted constitution, were together rejected in three out of six referendums; ten governments reneged on promises to put constitutional reform to the vote. The parliament is hopelessly remote.

Another version of the superstate is to accept that politics remains stubbornly national—and to increase the power of governments to police their neighbours. But that, too, has problems. As the euro crisis has shown, governments struggle to take collective decisions. The small countries of the euro zone fear that the big ones would hold too much sway. If Berlin pays the bills and tells the rest of Europe how to behave, it risks fostering destructive nationalist resentment against Germany. And like the other version of the superstate, it would strengthen the camp in Britain arguing for an exit—a problem not just for Britons but for all economically liberal Europeans.

The €50,300 ($64,000) question

That is why our rescue seeks to limit both the burden-sharing and the concession of sovereignty. Rather than building a federal system, it fills in two holes in the single currency’s original design. The first is financial: the euro zone needs a region-wide system of bank supervision, recapitalisation, deposit insurance and regulation. The second is fiscal: euro-zone governments will be able to manage—and reduce—their fiscal burdens only with a limited mutualisation of debt. But in both cases the answer is not to transfer everything to the EU level.

Begin with the banks. Since the euro’s creation, European integration has moved farthest in finance. Banks sprawl across national borders. German banks fuelled Spain’s property boom, while their French peers funded Greece’s borrowing.

The answer is to move the supervision and support of banks (or at least big ones) away from national regulators to European ones. At a minimum there must be a euro-zone-wide system of deposit insurance and oversight, with collective resources for the recapitalisation of endangered institutions and regional rules for the resolution of truly failed banks. A first step would be to use Europe’s rescue funds to recapitalise weak banks, particularly in Spain. But a common system of deposit insurance needs to be rapidly set up.

These are big changes. Politicians will no longer be able to force their banks to support national firms or buy their government bonds. Banks will no longer be Spanish or German, but increasingly European. Make no mistake: this is integration. But it is limited to finance, a part of the economy where monetary union has already swept away national boundaries.

The fiscal integration can also be limited. Brussels need not take charge of tax and spending, nor need Eurobonds cover all government debts. All that is required is for overindebted countries to have access to money and for banks to have a “safe” euro-wide class of assets that is not tied to the fortunes of one country. The solution is a narrower Eurobond that mutualises a limited amount of debt for a limited amount of time. The best option is to build on an idea put forward by Germany’s Council of Economic Experts, to mutualise the current debts of all euro-zone economies above 60% of their GDP. Rather than issuing new national government bonds, everybody, from Germany (debt: 81% of GDP) to Italy (120%) would issue only these joint bonds until their national debts fell to the 60% threshold. The new mutualised-bond market, worth some €2.3 trillion, would be paid off over the next 25 years. Each country would pledge a specified tax (such as a VAT surcharge) to provide the cash.

So far Mrs Merkel has opposed all forms of mutualisation. Under our scheme, Germany would pay more on a slug of its debt, subsidising riskier borrowers. But it is not a move to wholesale fiscal federalism. These joint bonds would not require intrusive federal fiscal oversight. Limited in scope and time, they do not fall foul of Germany’s constitutional constraints. Indeed, they can be built from last autumn’s beefed-up “six pack”, which curbs excessive borrowing and deficits; and January’s fiscal compact, which enshrines budget discipline in law and is now being ratified across the euro zone.

Even this more limited version of federalism is tricky. The single banking regulator might require a treaty change, which would be difficult when ten EU countries, including Britain, are not members of the euro. The treaty setting up Europe’s bail-out fund would also have to be changed to allow money to be supplied directly to banks. Countries would have to find convincing ways to commit future governments to pay their share of the interest on the Eurobonds. Greece’s debts so outweigh its economy that it would need a further rescue before entering any mutualisation scheme—though the sum involved is small on a continental scale.

So it is a long agenda; but it is more manageable than trying to redesign Brussels from the top down, and it is less costly than a break-up. Saving the euro is desirable and it is doable. One question remains: will Germans, Austrians and the Dutch feel enough solidarity with Italians, Spaniards, Portuguese and Irish to pay up? We believe that to do so is in their own interests. The time has come for Europe’s leaders, and Mrs Merkel in particular, to make that case.

Comprehension questions

What are the consequences of the euro break-up?

What measures should the EU take to prevent the disaster?

Why is federalism a tricky step?





меры жесткой экономии

bank run

массовое изъятие вкладов из банков

currency appreciation

рост обменного курса валюты

quantitative easing

количественное смягчение

Task 3. Render the following text in English

Free exchange

The reform club

The euro area needs structural reforms but they can cause damage when economies are weak

THROUGHOUT the euro crisis, policymakers have been desperate to buy time so that the therapies prescribed for troubled European economies can be administered. The European Central Bank’s new bond-purchasing strategy has ushered in another period of respite, which with luck will last longer than previous ones. There are two main courses of treatment for peripheral economies. One is austerity, to get public finances under control. The other is structural reform, to boost growth.

Structural reform comes in many guises. It can mean opening up product markets to more competition (Italy is starting to loosen the strict licensing system that has long shielded pharmacists from competition). Or it can involve making labour markets more flexible (Spain is trying to narrow the divide between well-protected permanent staff and lightly protected temporary ones). Such reforms are less controversial than austerity. But are they the right remedy in bad times?

Over the long term, higher productivity growth and better-functioning labour markets are vital if economies in southern Europe are to regain the competitive ground they lost in the first decade of monetary union, when their unit labour costs soared relative to those in northern countries like Germany. Unable to devalue against their euro-zone partners, they must restore competitiveness the hard way, by lowering domestic costs. Structural reforms are worthwhile elsewhere in the euro area, too. The IMF estimates that eliminating half of the gaps between euro-zone countries and what the OECD considers best practice in the rich world in pensions, labour and product markets, together with tax reform, could raise euro-area output by 4.5% over five years.

That is a lot, given that conventional wisdom holds that reforms take a long time to bear fruit. Change is disruptive: workers and businesses must adjust to new incentives and working practices before the benefits show through. Margaret Thatcher shook up Britain’s sclerotic, union-dominated labour market in the 1980s, but the unemployment rate still exceeded 10% in the recession of the early 1990s. It was only during the subsequent job-rich recovery that the effects of curbs on union power and sharper incentives to work materialised. A German overhaul of its labour market a decade ago has had a swifter impact, but lengthy pay-off periods are commonly held to explain why so many politicians are reluctant to take on vested interests.

The OECD, an inter-governmental think-tank, has investigated big structural reforms in 30 rich economies over the three decades before the crisis. In a working paper published earlier this year, its researchers focused on shake-ups in labour and product markets, as well as tax reforms like reducing the share of direct taxes (on income) in the total tax take. They found that the full pay-off from reform usually took five years to materialise, but that some gains appear sooner.

Take cuts in unemployment benefit, which spur the jobless to find work. A big reduction in benefits typically raised the employment rate by a percentage point over five years, with a fifth of that gain coming in the first year. Dual labour markets, a particular problem in southern Europe, provide another example. Without reform, employers respond to a fall in demand for their products by getting rid of their temporary workers but find it difficult to resist pressure from “insiders” on permanent contracts for higher pay. The OECD study suggests that past initiatives to reduce job protection for regular staff have quickly cut unemployment, especially among women and young people. (Further weakening the position of temporary workers actually hurts employment, both initially and in the long term.) Revenue-neutral tax reforms that shift the burden away from direct taxation also get more women into the workforce quickly as it becomes more advantageous to have a second family income.

The OECD’s research tells a broadly reassuring story about structural reforms. The moral is that governments should just get on and do them. But there is an important proviso: the state of the economy can affect the reforms’ short-run impact. When economies are depressed, sweeping labour-market changes tend to bring down employment rather than raise it. Lowering unemployment benefits may sharpen the incentive to find work but if there is no work available the jobless will simply have less money to spend. Similarly, weakening job-protection measures will make it easier for firms to get rid of excess staff but they will make no offsetting hires.

Sequencing matters

Structural reforms could do with a bit of structuring themselves, in other words. First, when economies are already in dire straits, as in southern Europe, policymakers should focus initially on shaking up product markets, whose efficacy is less sensitive than labour-market reforms to the state of the economy and which can themselves help get more people into work. The OECD’s research finds that promoting competition in network industries such as telecommunications, transport and electricity raises labour-market participation. Second, since product-market reforms typically encourage new firms to enter markets and these firms depend upon the flow of finance, it is vital that banks are lending normally. Finally, if governments do decide to press ahead with reforms across the board, there is a strong case for easing the pace of fiscal retrenchment to give them a fair wind.

Structural reforms work best in good economic times. Because tough measures are, perhaps wrongly, seen as tough politics they are more often introduced in bad times. But better design can help make change more palatable.

Task 4. Make a précis of the acticle in English

Промышленный коллапс

Рецессия в экономике еврозоны сохраняется

Объем промышленного производства еврозоны снизился на 0,3% в ноябре по сравнению с октябрьским показателем, согласно официальным данным статистического ведомства Eurostat. Цифры оказались значительно хуже прогнозов: в среднем аналитики ожидали, что объем промпроизводства в еврозоне вырастет на 0,1-0,2%.

Таким образом, падение объемов производства в регионе отмечается третий месяц подряд. В годовом сопоставлении показатель упал на 3,7%. Снижение было связано в первую очередь с ухудшением ситуации в промышленности так называемых проблемных стран региона: в ноябре в месячном сопоставлении наибольшее падение объемов промышленности отмечалось в Португалии, где производство сократилось на 3,4%, и Испании, где показатель понизился на 2,5%.

В 27 странах Европейского союза снижение объемов промышленного производства в ноябре по отношению к октябрю составило 0,3%, в годовом выражении — 3,3%. Наибольшее же снижение было зафиксировано в Словении (4%), тогда как наибольший рост показателя отмечался в Эстонии (+4,7%). В Германии, крупнейшей экономике ЕС, объем производства увеличился в месячном сопоставлении на 0,1%. Такая слабость в немецком промышленном производстве также вызывает опасения, что Германия по крайней мере в течение одного квартала будет переживать экономический спад.

Лучше всего себя сейчас по-прежнему чувствуют те отрасли промышленности еврозоны, которые ориентированы на экспорт, поскольку с точки зрения цена/качество европейские товары по-прежнему играют лидирующую роль в мире, отмечает экономический обозреватель независимого форума Et-Trade Антон Голицын. Курс единой валюты в среднем пока находится ниже критического рубежа 1,35 к доллару, то есть в этой зоне пока европейский экспорт имеет ценовое преимущество. Некоторое замедление наблюдается в зоне евро/иена, поскольку японская валюта резко упала на фоне принятия мер по смягчению экономики страны. Но здесь европейские компании занимают свое место за счет уникальности ряда товаров, в частности приборов и станков. И если валютные войны будут продолжаться не в пользу евро, то европейский экспорт продолжит замедление, а вместе с ним снижение покажет и в целом промпроизводство Европы, тем более что внутренний спрос не растет на фоне высокой безработицы.

Падение происходит, несмотря на прогнозы аналитиков и заявления чиновников ЕС, что в еврозоне отмечаются признаки стабилизации ситуации после кризиса. Данные по промышленному производству в еврозоне разочаровали многих участников рынка, отмечает заместитель директора по аналитике Saxo Bank Россия Кирилл Самышкин. В банке не ожидали позитивных статданных в свете ухудшения других ключевых индикаторов, тесно связанных с промпроизводством, — безработицы и продаж; однако и столь существенное падение было так же сложно предположить. Львиная доля падения на самом деле приходится на периферийные страны ЕС, испытывающие наиболее серьезные трудности с уровнем безработицы: Италию и Испанию. Эксперт полагает, что данные за декабрь окажутся лучше ноябрьских, однако о восстановлении показателя можно будет говорить только по мере слома отрицательного тренда в безработице. Следует также учитывать, что, начиная с ноября, существенно повысился курс евро, что может отрицательно повлиять на уровни европейского экспорта.

Впрочем, несмотря на падение объемов промышленности, которое является показателем снижения экономической активности в регионе, по мнению ряда зарубежных аналитиков, появились признаки того, что худшее уже позади. Так, создание средств производства, которое включает технику для изготовления других товаров, выросло на 0,7% в ноябре после двух последовательных месяцев снижения. К тому же темпы снижения замедляются, и ноябрьский показатель значительно лучше, чем октябрьское снижение на 1% в месячном сопоставлении. «Худшее уже позади. Мы считаем, что зона евро выйдет из спада в первой половине этого года», — сообщает ВВС со ссылкой на заявление Дэвида Маки, экономиста JP Morgan. «Риск распада еврозоны был основным тормозом для бизнеса в прошлом году, но в этом году мы начинаем видеть некоторую стабилизацию», — добавил Ульрик Рондорф, экономист Commerzbank.

Так или иначе, но опубликованная статистика укрепила рыночные ожидания, что рецессия в еврозоне углубится. «Ноябрьские данные по промышленному производству еврозоны являются важным признаком того, что рецессия в регионе в целом усилилась в последнем квартале прошлого года», — заявил Бен Мэй, европейский экономист Capital Economics. Сейчас экономисты прогнозируют, что темпы снижения ВВП региона в последнем квартале смогут составить больше чем 0,1% падения в третьем квартале. Рецессия же определяется как два последовательных квартала экономического спада.

Что же касается собственно промышленности, то среднесрочный прогноз по ситуации в производстве негативен, говорит начальник отдела экспертов «БКС Экспресс» Дмитрий Шишов: «Мы не видим существенных улучшений в Европе, те меры, которые были приняты ЕЦБ о выкупе облигаций, лишь позволили успокоить рынки. Европейцы таким образом «купили себе время», но не решили свои проблемы. Сложный, неповоротливый механизм принятия решений и согласований крайне сильно осложняет работу и пока дает весьма туманные перспективы для Европы».

Пока данные действительно не дают оснований для выводов об улучшении экономической ситуации, соглашается аналитик «Инвесткафе» Лилия Бруева. Цифры свидетельствуют о сохранении рецессии в экономике еврозоны на протяжении трех кварталов. Снижение индикатора на 3,7% г/г оказалось максимальным с 2009 года, и уже одна только эта информация может разрушить все надежды на рост, которые сейчас преобладают на рынке. До тех пока по таким важнейшим индикаторам будут сохраняться столь сильные провалы, мы не увидим равномерного восстановления в экономике Старого Света. Вполне вероятно, что в декабре и январе индикатор промышленного производства немного восстановится, показав снижение на 0,1–0,2% в месячном и 3,5% в годовом сопоставлении соответственно, но восстановление не будет ощутимым, пока производства не активизируются и пока население не будет готово к активным покупкам.


Task 5. Make a précis and an annotation of the article

После кризиса

Еврокризис отчетливо показал: Европе необходим качественно новый уровень интеграции

Eвропейский союз — самый перспективный и проблемный проект Европы. Десять лет спустя после подписания Маастрихтского договора он все еще далек от завершения. Появляются на свет единые институты, обновляется договорная база. Двигателем этих вынужденных инноваций остается поиск если не идеи, то конечной цели всего масштабного предприятия. Конечно, общий вектор развития был задан еще в 1993 году подписанием того же Маастрихта. Но как далеко ЕС готов продвинуться по пути политической интеграции? На этот счет у стран-участников сугубо индивидуальные соображения. Нынешний кризис отчетливее всего показал: «дух единой Европы» далеко не всегда перевешивает национальные интересы, да и отдавать суверенитет по частям на поверку оказалось не менее мучительно, чем лишиться его одним махом. Вестфальская модель упорно сопротивляется погребению.

Хромающая экономика еврозоны стала одной из главных тем прошлого года. Причин для волнения действительно немало. В половине государств единой валюты уровень безработицы превысил 10%. В Испании и Греции он и вовсе составил немыслимые 25%. Государственный долг стран экономического ядра еврозоны (Германия, Франция, Испания, Италия, Великобритания) превышает 80% ВВП, а в Италии достигает 125%. По оценкам Европейской Комиссии, в новом году экономическим ростом выше 1,9% смогут похвастаться лишь страны Прибалтики, Румыния и Словакия.

И все же для будущего евроинтеграции политический аспект кризиса, вероятно, важнее финансово-экономического. Не будет преувеличением сказать, что Европейский союз прошел испытание Грецией. В течение года многие финансисты утверждали, что держать Грецию в зоне евро нецелесообразно по сугубо математическим соображениям. Это ни для кого не было новостью — считать в Европе умеют. Но, несмотря ни на что, приняли решение предоставить Афинам первый транш кредита. За ним последовал еще один. Сегодня ведутся переговоры о третьем пакете вливаний, и есть все основания полагать, что он будет одобрен. Причина даже не в том, что выход Греции (а равно Кипра, Ирландии & Co) из еврозоны мог подорвать доверие к европейским банкам. На кон была поставлена сама идея необратимости европейской интеграции, с которой известный тезис о спасении утопающих категорически несовместим. Отпустить Грецию означало бы, во-первых, встать на путь наименьшего сопротивления и, во-вторых, создать опасный прецедент.

Более радикальная мысль о том, что еврозону должна покинуть ее ведущая экономика — Германия, — в сущности разбивается об изложенную выше аргументацию. Единая Европа остается для ФРГ безусловным приоритетом. Помимо прочего, отказ Берлина от евро привел бы к заметному подорожанию немецкой валюты, что плохо согласуется с экспортной ориентацией немецкой экономической модели. В любом случае выход из еврозоны юридически возможен не иначе как при выходе из Евросоюза в целом.

Еврокризис утвердил целостность и необратимость интеграции в фундаменте Европейского союза. Однако этого недостаточно. Залог успешной интеграции — в позитивной динамике, которую Евросоюз явно утратил после глобальной рецессии. Сближение экономик и политик европейских стран существенно замедлилось. Сегодня они довольствуются преимуществами общего рынка и единой валюты, оставаясь на безопасном расстоянии друг от друга и избегая делегировать управление собственной экономикой на уровень ЕС. Одна из причин финансовых затруднений еврозоны заключается именно в отсутствии подлинно интегрированной финансовой и бюджетной политики. Между тем в силу разницы экономических потенциалов стран Евросоюза такая координация не просто желательна — она необходима. Камень преткновения здесь —объем компетенций, который предполагается передать общеевропейским институтам. Он настолько велик, что вопрос о движении вперед принимает не столько экономический, сколько ценностно-политический подтекст. Фактически решение сводится к выбору между «европейскостью» и традиционными национальными интересами. Расклад пока в пользу последних.

Другое дело, что качественный скачок в развитии валютного союза усилит разделение стран ЕС на еврозону и нееврозону. Но даже в рамках единого валютного пространства сторонников глубоких реформ сегодня немного на фоне кризисного протекционизма. Иными словами, двухскоростная интеграция — как бы противоречиво ни звучал этот термин — это лишь минималистичный сценарий. Выделение нового интеграционного ядра в принципе может произойти и внутри зоны евро. Заметим, что многоскоростной путь евроинтеграции сам по себе не опасен и даже естественен, однако неизбежно приведет к усложнению структуры взаимодействия. Способен ли Евросоюз переварить дальнейшее дробление экономического и политического пространства — вопрос более чем открытый.

В любом случае преодоление еврокризиса должно дать старт новому этапу европейской интеграции. Но если необходимость ее радикального углубления для наблюдателей более или менее очевидна, то консенсус между участниками пока не предвидится. Немалый вклад в «разброд и шатание» на континенте привнес наметившийся кризис идей и спад мотивации. Сегодня признаки эрозии заметны повсюду — Европа утратила долгосрочное видение и сплоченное лидерство. А без них дальнейшие институциональные реформы будут не более продуктивны, чем блуждание вслепую.

Task 6. Make a précis of the text

Гегемон среди руин

Германия успешно вышла из экономического кризиса и укрепляет свои позиции среди экономик Евросоюза

Дна кризиса Германия достигла в четвертом квартале 2012 года. Начиная с 2013 года можно ожидать подъема конъюнктуры» — прогноз главы экспертного экономического совета при немецком правительстве профессора Вольфганга Франца, данный «Эксперту» в конце прошлого года, искрится оптимизмом. В самом деле, по итогам 2012 года ВВП Германии должен вырасти на 0,9%, а в 2013-м аналитики из экономического совета при правительстве ФРГ ожидают такого же роста; дальше все должно быть еще лучше. Согласно прогнозу ОЭСР, опубликованному в конце прошлого года, уже в 2014-м рост немецкого ВВП должен составить 1,9%, что для развитой европейской экономики довольно неплохо. Германия, кажется, успешно прошла острую фазу кризиса еврозоны и вышла из нее более сильной и уважаемой страной, чем была раньше.

Деньги задаром

Экономическое доминирование Германии очевидно почти во всем. В начале января этого года ФРГ разместила на рынке свои облигации объемом 3,5 млрд евро по отрицательной ставке –0,009% годовых. Иными словами, за право купить долговые обязательства Германии инвесторы готовы платить собственные деньги. С учетом отрицательной ставки размещения ФРГ заработала на одалживании 3,5 млрд несколько символические, но все-таки вполне реальные 315 тыс. евро в год.

Размещение долговых обязательств под отрицательный процент уже перестало быть для немцев чем-то из ряда вон выходящим. В 2011 году ФРГ провела 70 размещений госдолга, и на 21 из них ставка была отрицательной. Крупные инвесторы пытаются найти наиболее надежные объекты вложения денег. Многие пенсионные фонды, например, по законам своих стран обязаны вкладывать определенную часть средств только в облигации государств с максимальным рейтингом надежности. Учитывая, к примеру, что Франция потеряла в прошлом году высший инвестиционный рейтинг Aaa по классификации агентства Moody’s, рынок гособлигаций, удовлетворяющих требованиям инвесторов, резко сократился. Германия, таким образом, притягивает все больше инвестиций и парадоксальным образом становится заинтересованной в продолжении кризиса на финансовом рынке еврозоны.

Впрочем, ситуация, когда заимствование денег на внешнем рынке оказывается для Германии выгодным, в долгосрочной перспективе несет угрозы не только валютному союзу (поскольку сокращает доступ к финансированию другим странам), но и самим немцам. Еще в сентябре прошлого года в беседе с «Экспертом» бывший главный экономист Европейского центробанка Юрген Штарк описывал ситуацию с размещением бумаг под отрицательный процент так: «Я не уверен, что Германии выгодны отрицательные процентные ставки. Подумайте, что это означает. По факту инвесторы идут на убытки. Граждане Европы, инвестирующие в немецкие бумаги, фактически наказываются за это. Да, они получают надежность, но при этом терпят убытки. Это положение вещей не может сохраняться долго. Оно будет скорректировано. Невозможно верить в то, что нынешние дисбалансы способны сохраняться годами. Искушение для Германии очень велико — она получает премию за то, что берет деньги в долг. Это совершенно нездоровая ситуация. Ведь риски для Германии никуда не делись — особенно риски от участия в европейских стабилизационных фондах. Вместо займов Германии следовало бы заняться санацией своего бюджета. Но небывалая собираемость налогов в Германии в последние два года не дает ей этого сделать. Я считаю, что ситуация просто болезненная. Германия полностью связана европейскими рисками, и в этом контексте факт негативных ставок по немецким облигациям искушает правительство еще больше».

На выжженной равнине

Злая ирония нынешнего европейского кризиса в том, что практически любые проявления успешности немецкой экономики — единственного оставшегося мотора европейского экономического развития, от динамики роста которого зависит успешность экономики всего континента, — на деле способствуют еще более глубокому кризису.

Пожалуй, главная ловушка — невероятная ориентированность немецкой экономики на экспорт. Много лет немцы гордились своим постоянно растущим экспортом. Весьма небольшая по населению — всего 82 млн человек — Германия несколько лет подряд была мировым лидером по абсолютному денежному исчислению объема экспорта. С 2003-го по 2008 год она обгоняла по этому показателю даже миллиардный Китай — и уступила пальму первенства лишь в 2009-м. После некоторого спада мировой конъюнктуры в 2010–2011 годах в прошлом году немецкий экспорт снова стал уверенно расти и пробил отметку 1 трлн евро, достигнув только по итогам первых одиннадцати месяцев 1,018 трлн евро, что на 4,3% больше, чем за аналогичный период 2011 года. Всего же по итогам 2012 года немецкая статистическая служба ожидает результата в 1,103 трлн евро.

Рекордные показатели экспорта вроде бы должны радовать, однако на деле ситуация далеко не радужная. Рост немецкого экспорта сопровождается увеличением положительного сальдо немецкого торгового баланса. Только в ноябре прошлого года, по данным немецкой статистической службы, Германия продала за рубеж товара на 17 млрд евро больше, чем купила. Положительное же сальдо торгового баланса Германии со странами Евросоюза в ноябре прошлого года составило 3 млрд евро. Сохранение и даже увеличение положительного сальдо означает сохранение разбалансированности европейских, да и мировых торговых потоков, завязанных на Германию.

Стабильное превышение экспорта над импортом уже давно вызывает жесткую критику и со стороны немецких экономистов. По их мнению, накачивание экспорта за счет искусственного сдерживания роста заработной платы и массированного кредитования иностранных покупателей хотя и приводит к краткосрочному росту экономических показателей Германии, но в более длительной перспективе означает обеднение немцев, рост объема плохих банковских активов, а также трудности для экономик соседних с ФРГ стран. Все это в конечном итоге бьет по Германии.

Еще три года назад в интервью «Эксперту» директор подразделения глобализации и стратегий развития конференции ООН по торговле и развитию профессор Хайнер Флассбек заявлял: «Немецкий экспорт был искусственно раздут. В первую очередь из-за излишне дешевого евро в первые годы после его введения — он стоил тогда 0,9 доллара. Кроме того, внутри еврозоны Германия проводила политику зарплатного демпинга. Это была гигантская, смертельно опасная политическая ошибка. Между Германией и другими странами ЕС возникла огромная конкурентная пропасть. Германия на 20 процентов более конкурентоспособна, чем другие страны. Между тем другие страны не могут обесценить свои валюты, потому что все находятся в общей зоне евро, так что для выравнивания конкурентоспособности Германии нужно поднимать зарплаты. Но политически это невозможно, никто к этому не готов. В итоге в Европе возникает мощнейшая напряженность между Германией с одной стороны и Испанией, Италией, Грецией — с другой. Потому что эти страны вынуждены идти на все больший бюджетный дефицит. Это не может продолжаться долго, потому что Германия постоянно захватывает все новые и новые доли рынков промышленных товаров внутри Европы. В конце концов Германия будет производить почти все, что производится в Европе. Это очень плохо для страны. Получится то же самое, что происходит между западными и восточными немецкими землями: Германия будет вынуждена давать деньги всему Евросоюзу, чтобы тот платил за продукцию, производимую немцами. Представьте себе, что немцы будут платить французам, чтобы те покупали немецкую продукцию».

Пирров рост

Несмотря на явную оправданность опасений Хайнера Флассбека, за последние три года для коррекции торгового дисбаланса и зарплатного демпинга в Германии так ничего и не сделано. Наоборот, активное накачивание ориентированных на экспорт отраслей дешевой рабочей силой настойчиво преподносится немецкими политиками как достижение. На первый взгляд немецкий рынок труда действительно достиг в прошлом году лучших показателей с момента объединения страны. Уровень безработицы составил всего 6,7%, а число занятых достигло 41,5 млн человек — столько рабочих мест не было в Германии за всю ее историю. Такой успех в деле увеличения показателей занятости, однако, дался дорого. С 2000-го по 2008 год Германия была единственной страной Евросоюза, где падали реальные зарплаты: за восемь лет в среднем на 0,8%. В Австрии за тот же период они выросли на 2,9%, во Франции — на 9,6%, а в Великобритании — на целых 26,1%. С 2008-го по 2011 год реальные зарплаты немцев несколько подросли (на 2,2%), но все равно оставались существенно ниже, чем в соседних развитых странах Европы.

Неудивительно, что экспорториентированная немецкая промышленность отлично себя чувствует. Например, машиностроение, одна из наиболее интенсивных с точки зрения труда и важная для экспорта отрасль, достигло в этом году рекордного оборота — 209 млрд евро, на 57% больше, чем десять лет назад. Если в 2002 году на экспорт шло 68% продукции немецких машиностроителей, то в 2012-м — 75%. В отрасли занято почти 1 млн работников, и только за последний год их число увеличилась на 43 тыс. человек.

Стагнация уровня реальных зарплат сопровождается еще одним явлением — переводом все большего количества работников на неполный рабочий день, благодаря чему непропорционально резко сокращаются отчисления работодателей в социальные фонды. По данным Института исследования рынка труда и профессий (IAB), из 41,5 млн занятых немцев 7,4 млн работают на основе так называемых мини-ставок — с оплатой до 400 евро в месяц. Именно при такой ставке работодатель максимально освобождается от социальных отчислений, которые перекладываются на государственные фонды. Фактически это означает, что за шаткое экономическое доминирование своих компаний простые немцы расплачиваются ростом социальной незащищенности и сворачиванием социального государства.

Уже сегодня, по данным опроса, проведенного немецким объединением профсоюзов DGB, 38% граждан страны уверены, что их пенсия будет не выше прожиточного минимума. Среди немцев в возрасте от 25 до 35 лет скептиков еще больше — 51% уверены, что в старости их ожидает жизнь за чертой бедности.

В свою очередь, искусственная поддержка доминирования немецких компаний на европейском рынке влечет за собой ослабление экономик соседних стран, в которые Германия агрессивно экспортирует. А это вызывает необходимость поддержки кризисных стран Германией в рамках европейских механизмов взаимопомощи. Таким образом, зачищая экономическое пространство Евросоюза от конкурентов, немецкие экспортеры в долгосрочной перспективе подрывают свою же экономику.

Гибельным курсом

В ближайшей перспективе наиболее серьезным вызовом для немецкой экономики, как ни странно, будут предстоящие выборы в бундестаг, которые пройдут в сентябре этого года. Особенность устройства немецкой политической системы заключается в формировании правительства по итогам создания парламентской коалиции двух партий. При этом две крупнейшие конкурирующие партии — правящие в данный момент христианские демократы и оппозиционные социал-демократы — уже много лет находятся в идеологическом тупике, приведшем к устойчивому падению электоральной поддержки.

Традиционная союзница христианских демократов Свободная демократическая партия Германии (СвДП), входящая в нынешнее консервативно-либеральное правительство, переживает глубокий кризис и вряд ли вообще попадет в новый парламент. Вечные союзники социал-демократов «Зеленые» едва ли наберут достаточно голосов для формирования правительства с социал-демократами. В такой нервной предвыборной обстановке партии вынуждены вести максимально осторожную политику, а это означает, что в ближайшие несколько месяцев, оставшиеся до выборов, проведение реформ, необходимых стране для общего оздоровления экономики, маловероятно. То есть и нынешнее, и, скорее всего, будущее правительство, каким бы оно ни было, продолжат опасную политику увеличения экономического влияния Германии внутри Евросоюза, подрывающую основы социальной стабильности страны и по сути ведущую к обнищанию соседей по Европе, содержать которых в конечном итоге придется немцам.

Unit 2


Pre-reading questions

What is the economic news from the US?

What future do analysts forecast for American economy?

Task 1. Translate the text into Russian

The American economy

Unmired at last

America’s recovery is neither robust nor dramatic. But it is real

SINCE Florida’s property market collapsed and its economy tanked, Hillsborough County has endured almost nonstop austerity. In the past five years the government of the county, halfway up the state’s Gulf coast, has eliminated a quarter of its 6,000 positions through attrition and lay-offs. It has scaled back after-school child care. Workers’ pay has been frozen for three years.

But the fiscal year that begins in October holds the prospect of relief. Property-tax revenue is declining more slowly. Tourism-related taxes have stabilised. Sales-tax revenue is actually up. There is still a deficit to be eliminated, but it is a third of the size it was a year ago; the county thinks it will need no lay-offs next year. Things aren’t getting better, says Tom Fesler, the county’s budget director. “It’s more a function of just not getting worse.”

Such faint praise is not as damning as it seems; there has been an awful lot of worse in the past few years. America’s recovery may have officially begun in mid-2009, but it has bogged down repeatedly since. That has in part been due to circumstances beyond American control, such as rising oil prices and Europe’s debt crisis. But it has also been due to the hangover of the recession: consumers have been shedding debt, lenders have been reluctant, housing markets have been moribund, and state and local governments like Mr Fesler’s have been cutting budgets in the face of prohibitions on deficits.

Some of those impediments have now gone away. Economic and financial indicators released in the past few weeks portray a surprisingly chipper economy. In the three months to the end of February employers added 734,000 jobs, which is the best result since April 2006 if you exclude from past figures workers hired temporarily for the federal census. The unemployment rate has fallen by 0.7 percentage points since September, to 8.3%. And this is not just a matter of discouraged workers giving up the hunt for work. A broader measure of unemployment that includes discouraged and underused workers has fallen even further.

The Federal Reserve has been toying for months with plans for a new round of “quantitative easing”—the purchase of bonds with newly created money—as a way of stimulating demand. But at its meeting on March 13th it decided it didn’t need the plans yet, and upgraded its outlook for the economy, which in January had been merely “modest”, to “moderate”. That same day the stockmarket jumped to its highest since May 2008. It was helped both by good news on retail sales and by another announcement from the Fed: most major banks passed the stress tests that it had administered.

All things in moderation

Voters seem similarly uplifted. Polls show approval for Barack Obama’s handling of the economy growing steadily from August to February before slipping a little, probably on the basis of high petrol prices. In part as a result, he leads all the Republican candidates in most hypothetical match-ups, although that means little eight months before an election.

This is hardly the unshackling of a Titan. As befits a recovery characterised by such fine gradations as the distinction between modest and moderate, there are a lot of caveats. For one, gross domestic product (GDP) does not look nearly as healthy as the jobs data imply. The drop in unemployment since August is on a scale that would normally be expected only if annualised growth were up to 5%, according to Ben Herzon of Macroeconomic Advisers, a consultancy. In fact GDP grew by only 3% (annualised) in the fourth quarter. It is tracking 1-2% in the current quarter. Most economists still expect growth this year of only about 2-2.5%. That is roughly the rate needed to keep unemployment stable; it is not enough to reduce it further.

Despite not matching the GDP figures, the recent employment numbers may nevertheless be accurate. It may be that firms simply can’t squeeze more productivity from their workforce and are hiring to meet additional sales. Or it may be that the GDP figures are wrong. Subsequent revisions may show that GDP has been understated in the recovery rather as it was overstated during the recession.

A more pessimistic explanation is that the mild winter has temporarily boosted employment in construction and other weather-sensitive industries, allowing projects to keep going but not encouraging new ones to start. Goldman Sachs reckons this may explain 100,000 jobs. Another possibility, according to J.P. Morgan, is that the size and timing of the 2007-09 recession threw off the process for ironing out seasonal fluctuations in the data. Either explanation implies some of the current strength will be reversed later this year.

Even if the unemployment improvement is for real, there’s still the problem of circumstances beyond America’s control. Last year’s green shoots wilted when the loss of Libyan oil production caused prices to spike; Japan’s earthquake and tsunami disrupted supply chains; and Europe’s sovereign-debt crisis worsened for the second year in a row. Though as yet this year has seen no large natural disasters, much of Europe is in recession, and the price of oil has risen to $126 a barrel as a result of disruptions to supply, strengthening global demand and the showdown with Iran.

Neither factor helps, but the impact does not as yet seem too bad. Europe’s recession is proving to be shallower than expected. The rise in oil prices, which matters more to the American economy than their level, has been smaller than last year—when they were 33% higher than the year before. That is equivalent to prices going up to $145 this year, which is unlikely unless tensions with Iran get much worse.

The slow grow

But if adverse events elsewhere explain why GDP grew by only 1.7% last year, they cannot explain why growth has averaged a mere 2.5% since mid-2009. For that, blame the drag that any economy in the aftermath of a financial crisis must suffer: households and businesses are paying down, or defaulting on, old loans, rather than taking out new ones to invest and spend; banks are reluctant to lend because of depressed collateral values or regulatory scrutiny. Monetary and fiscal stimulus can cushion the worst of these impacts, but eventually conventional monetary policy reaches its limits and fiscal stimulus turns, sometimes prematurely, to austerity. Underlying this is the reallocation of capital and labour from sectors that grew too fat in the boom years.

These sources of drag are now diminishing. A year ago total bank loans were shrinking. Now they are growing. Loans to consumers have risen by 5% in the past year, which has accompanied healthy gains in car sales (see chart). Mortgage lending was still contracting as of late 2011 but although house prices are still edging lower both sales and construction are rising. Ed Brady, a builder in Bloomington, Illinois, has a $225,000 four-bedroom model home that used to go a month or more between showings. During the second weekend of March it had seven or eight, and Mr Brady expects to sell it soon (he has already turned down one lowball offer). Buyers, he says, are being driven by “pent-up demand …and a little more optimism that they can sell their current house.”

State and local governments are no longer as sorely afflicted by falling revenues. It has been something of a winter ritual for budget managers to warn that revenues are below target and spending above, requiring mid-year corrections to avoid a deficit. There, too, a bottom is in sight. At present just four states are reporting mid-year budget gaps, according to the National Conference of State Legislatures; this time last year, 15 did; the year before that, 36. State and local employment, which declined by 655,000 between August 2008 and last December—a fall of 3.3%—has actually edged up since.

Back to basics

It could easily fall again; states are not going to be quick to spend the revenues now starting to return. In Texas, where sales-tax revenues are running $1 billion ahead of projections, the governor, Rick Perry, has rejected calls to reverse education cuts. And the real-estate crash will reverberate for years through municipal coffers as property assessments and collections catch up with the collapse in values. Last month Stockton in California suspended paying interest on some bonds; it may become the biggest municipal bankruptcy ever. Meanwhile, federal stimulus is steadily giving way to restraint. More drastic tightening looms at the end of the year if George Bush’s tax cuts, already extended once, expire, and a “sequester” automatically slashes federal outlays.

Beneath all this, America’s economy is slowly rebalancing itself. After living beyond its means for more than two decades, America needs to export and invest more. Changes in prices are one of the mechanisms that make that happen. Just as lower property values drive capital and labour away from housing, a lower dollar draws them to exports and industries that compete with imports.

Years of high oil prices are driving up fuel efficiency. They have also stimulated domestic supply, in particular from unconventional sources like North Dakota’s Bakken formation. As a result America is importing, net, 9m barrels of oil a day, compared with 10m in 2008.

Domestic oil and gas production have played a part in the recovery of manufacturing by spurring related exports. Although a net importer of crude oil, America was last year a net exporter of energy products such as petrol. Cheap shale gas has revived the petrochemical industry, which uses it to make ethylene—which in turn is used in everything from grocery bags to bottles and tyres. The American Chemistry Council, an industry group, reckons shale gas could generate 17,000 jobs directly in the petrochemical industry, and many more indirectly.

Manufacturing employment, which declined almost continuously from 1998 through 2009, has since risen by nearly 4%, and the average length of time factories work is as high as at any time since 1945. Since the end of the recession exports have risen by 39%, much faster than overall GDP. Neither is as impressive as it sounds: manufacturing employment remains a smaller share of the private workforce than in 2007, and imports have recently grown even faster than exports as global growth has faltered and the dollar has climbed. Trade, which was a contributor to economic growth in the first years of recovery, has lately been a drag.

But economic recovery doesn’t have to wait for all of America’s imbalances to be corrected. It only needs the process to advance far enough for the normal cyclical forces of employment, income and spending to take hold. And though their grip may be tenuous, and a shock might yet dislodge it, it now seems that, at last, they have.

Comprehension questions

What are the obstacles to American recovery?

Why is American recovery so slow?

In what way is US economy rebalancing itself?



меры жесткой экономии


препятствие, помеха


сокращение (персонала)


обеспечение (кредита)я

shale gas

сланцевый газ

Task 2. Translate the following text into Russian

The geography of start-ups

Something in the air

Why birds of a tech feather flock together

IN THE LATE 19th century Alfred Marshall, a founding father of modern economics, asked why firms in the same industry were often geographically near each other. Proximity, he said, created something “in the air”: “…if one man starts a new idea, it is taken up by others and combined with suggestions of their own; and thus it becomes the source of further new ideas.”

Marshall was thinking about Victorian manufacturing, but the same is true of the information-technology companies of the 2010s. Silicon Valley is home to many of the industry’s giants, and hopeful founders of young start-ups still head for northern California. A certain Mark Zuckerberg left Harvard for Palo Alto as soon as he got the chance. Others beat a path to newer hubs, such as Berlin, London, Moscow, New York or Tel Aviv.

Economic theory suggests four main reasons why firms in the same industry end up in the same place. First, some may depend on natural resources, such as a coalfield or a harbour. Second, a concentration of firms creates a pool of specialised labour that benefits both workers and employers: the former are likely to find jobs and the latter are likely to find staff. Third, subsidiary trades spring up to supply specialised inputs. Fourth, ideas spill over from one firm to the next, as Marshall observed. But there are also forces that encourage companies to spread out. One is the cost of transporting their products to widely dispersed customers. Another is rents, which rise when firms cluster together.

You might imagine that the dramatic fall in the cost of communications and computing would have pushed firms in the information-technology industry (among others) farther apart. Natural resources do not matter to them; all they need is a good internet connection. The ease of online communication should reduce the need for their people to be close together in order to work, to deal with customers and suppliers or to swap ideas. Young companies really can pick their spot. That would seem to count against Silicon Valley, where premises are costly, and against London and New York, which are not only expensive but also lack California’s high-tech history. Berlin is cheaper, but there are plenty of places all over Europe where costs are lower.

Yet although you can find tech companies of all shapes and sizes almost anywhere, the smaller ones especially have a fondness for huddling together. Jed Kolko, Trulia’s chief economist, puts this down mainly to the continuing attraction of a deep pool of skilled labour. “The less an industry needs to be near natural resources, its suppliers or its customers,” he says, “the more it’s likely to cluster where its workers want to live.”

The magnet factor

For the tech industry, workers want to live either where the jobs already are (eg, Silicon Valley) or in lively cities (London, New York, Berlin and perhaps San Francisco). At Wooga, an online-games company in Berlin, the 250 staff come from 35 countries. Jens Begemann, the founder and chief executive, says that Australians and Canadians sign contracts even before leaving home. Dmitry Repin of Digital October, a co-working and meeting place for start-ups in Moscow, says that “for a university kid, studying in the regions, moving to Moscow sounds smart.” Even short distances can make a difference. Zimride’s Mr Zimmer says he moved his young company just 30-odd miles (50km) from Palo Alto to San Francisco because that was where most of his then 20 employees lived (he now has 32).

Страницы: 1 | 2 | Весь текст